СИКАМБРИАДА

счастью, не наблюдалось. Помню, однажды, гневаясь на одну из своих приятельниц, Циля Давидовна, гремя на кухне кастрюлями, ругала ее жидовкой(!). Озадаченная таким оборотом дела бабушка Пахомова - борец за правду и чистая душа, искренне удивилась и не в силах долго носить в себе распиравшее ее любопытство, попросила соседку разъяснить ей данный парадокс. На что Циля Давидовна,  ни мало не смутясь, заявила, что к великому счастью рода людского, в этом прекрасном мире есть евреи, но к его же несчастью есть и жиды...
В школе на Сущевском я проучился недолго, еще стояло теплое “бабье лето”, из приемников, уставленных мраморными слониками на кисее, и почему-то всегда стоящих у окон, неслись модные “Эгегей, Хали Гали” Джорджа Марьяновича, “Девонькамала” Родмилы Караклавич и звенел нежный альт мальчика Робертино. А наша семья, получив в подарок от тоталитарного государства отдельную двухкомнатную квартиру на Таганке, готовилась к переезду. Упаковав коробки и собрав вещи, родители, трогательно распрощались с соседями, уронили слезинку на полную грудь Цили Давидовны  и, прихватив под мышку бабушку Пахомову, за которой, впрочем, так и осталась ее комнатушка, навсегда покинули дом на Сущевском.
По переезду на новое место, скучалось мне недолго. Выйдя гулять на незнакомый двор, я тут же познакомился с четырьмя своими одногодками, хором распевавших одну из самых популярных в то время дворовых песен о недавних героях унесенной в открытое море, но чудом спасенной судьбой в образе американского крейсера советской баржи - “Жиганшин буря, Жиганшин рок, Жиганшин жрет второй сапог...” Красивый черноглазый мальчуган Саша, два брата-близнеца с необычной фамилией Шкрум, желтоглазый, с медно рыжими волосами и с лицом как небо звездами усыпанном конопушками Владик Гернет - стали моими новыми друзьями, заполнившими собой целых семь лет моей сознательной жизни.
Заводилой во всех  наших играх был рыжий Владик Гернет, не боявшийся прыгать с самых высоких крыш и своим нахальным и неуживчивым характером, окрысивший  на себя всю без исключения местную шпану, которой просто кишел район Таганки, Обельмановской заставы и Рогожского вала. Шпана сладострастно мечтала его отловить, но Владик имел быстрые длинные ноги и, отбежав на безопасное расстояние, бесстрашно орал хулигану по кличке “Качан” - “Качан, Качан, свою жопу накачал!”
Драться мы не умели, и выяснение отношений между мальчиками нашего двора сводилось примерно к следующему - противники, выставив перед собой руки с растопыренными пальцами, полу зажмурив глаза и подбадривая себя боевым кличем: “ну ты чо, ну чо ты” толкали друг друга все сильнее, пока, устав и наградив друг друга презрительным эпитетом “рахит” не расходились удовлетворенными. Высшей брутальностью такого поединка считалось, набравшись духа, глубоко вдохнуть воздух и ударить соперника в нос. На этот подвиг решался далеко не каждый, но если такое случалось, обескураженный потерпевший только что бойцовым петухом расхаживающий вокруг противника, недоуменно смотрел на крупные темно-красные капли, падавшие из собственного носа на сатиновые шаровары и китайские кеды, потом глаза его сами собой наполнялись неведомо откуда взявшейся предательской слезой, а затем, отвернувшись от соперника, он начинал громко и истово реветь, своим безысходным горем настолько обескураживая победителя, что тот начинал обнимать и успокаивать недавнего врага, боясь  и сам разрыдаться за компанию.