СИКАМБРИАДА

мое представление о музыке, которую я почему-то всеми фибрами души с детства ненавидел. Божественными, хриплыми, ни на кого непохожими голосами, Битлы пели:
“Well, she was just 17,
You know what I mean,
And the way she looked,
Was way beyond compare,
Well I couldn’t dance with another
Oh, when I saw her standing there”
“When I saw her standing there” - “Когда я увидел ее” - была первая песня Битлз, которую я услышал и которая, не знаю, на счастье или на беду, изменила мою жизнь, а может быть и жизнь всего моего поколения.
У бронзового памятника суровому дяденьке в длинной шинели и бородой клинышком мне икалось недаром. В эти безоблачные годы у  ушастого октябренка Вадика, т.е. у меня, начались первые недоразумения с могучей Советской властью. В актовом зале, куда нас водили марширующим строем, кто-то случайно толкнул меня сзади, чтобы не упасть, я вытянул вперед руки и, о ужас, - опрокинул гипсовый бюст Владимира Ильича Ленина, стоявший на кумачовом постаменте рядом со сценой. Трахнувшись лобастой головой об пол с тупым звуком, Вождь развалился на мелкие кусочки. Все произошло так быстро, что на мгновение, и суровая учительница пения, и само время застыли в трансе, а когда мир актового зала вновь обрел реальные очертания, музыкантша, с ужасом взирая на лежащие на полу осколки “простого как правда”, больно сжав мне запястье, потащила к директору, заявив, что дело это политическое. Директор, удивительно - тоже Ильич по батюшке - вызвал родителей. В тот трагический вечер по моей попе долго гулял жесткий отцовский ремень, а на маленькой пятиметровой кухне ласковым голосом Майечки Кристалинской пело дешевенькое радио – «Спасибо, аист. Спасибо, птица, пусть наша песня повторится…».
И действительно, бес-антисоветчик, поселившийся в моей душе с тех пор, уже не давал мне покоя, и провоцировал на новые подвиги. Выполнив миссию Фанни Каплан, я две недели спустя в этом же актовом зале, снова впал в грех. В песне “Орленок, орленок, взлети выше солнца”, вместо фразы “у власти орлиной орлят миллионы” язык как-то сам по себе заменил “орел” на “козел”. От смелого утверждения, что “у власти козлиной козлят миллионы”, учительница пения позеленела как купорос и, с гробовым звуком захлопнув крышку рояля, вновь потащила меня на расправу. Опять вызвали родителей и моя, еще не совсем зажившая со времени предыдущей экзекуции задница, вновь подверглась насилию. Коммунист, орденоносец и фронтовик папа сосредоточенно выписывал по моему седалищу руны победы и, гневно сопя, приговаривал: “Вот тебе - у власти козлиной! Вот тебе, козлят миллионы!”
Я проучился в школе № 455 почти семь лет, когда непоседы-родители решили съехаться с бабушкой Пахомовой, которая все равно обреталась у нас, и поменяли квартиру на Таганке на большую в районе Северного речного порта. На этот раз, расставаясь с друзьями, родным двором, школой и даже с хулиганом «Шолей», мне хотелось расплакаться.